→ Внеучебная деятельность » Культура » Творчество горняков » Книга "ПОСТИЖЕНИЕ КРАСОТЫ" » В. М. Слукин. Джазмены горного 
В. М. СЛУКИН,
геофизик, кандидат 
технических наук,
профессор УрГАХА,
заслуженный работник культуры РФ,
председатель Общества уральских краеведов,
редактор-составитель альманаха «Уральская старина»
выпускник 1959 г.
Джазмены горного
В современном музыкальном пространстве эстрадного толка старый классический джаз (а его иногда называют джазом стандартов) крепко потеснен его молодыми «собратьями»: тяжелыми формами рока, РЭПом и совсем уже балдежной бесовщиной, которая к музыке не имеет никакого отношения, но, Бог знает, чем, привлекает внимание молодежи.
Хороший старый джаз сейчас и послушать-то негде в его живом и настоящем виде. Приходится довольствоваться записями или пластинками, у кого они ещё сохранились, да редкими концертами Екатеринбургского джаза под управлением Н. БАРАНОВА.
Но иногда выпадают счастливые минуты (а это бывает 3-4 раза в год), когда в нашей Екатеринбургской филармонии проходят концерты замечательного джазового пианиста Даниила КРАМЕРА. Приезжает он не один, а, как правило, привозит с собой именитых джазменов: то трубача, то гитариста, то контрабасиста или своего коллегу-пианиста. Вот тогда-то начинается пиршество джаза. Раза два с Крамером приезжали джазовые певицы. Но не сильны наши российские музыкальные дамы в сложном джазовом голосовом умении.
Однажды КРАМЕР сделал любителям джаза подлинный сюрприз, а если точнее, то просто царский подарок. Как всегда, после небольшого словесного выступления и какой-то фортепианной миниатюры маэстро объявил, что сейчас выступит... Отелла Даллас, настоящая джазовая певица из Америки. Зал притих. Вышла стройная негритянка с широченной белозубой улыбкой и... сразу взяла всё внимание зала в свои руки. Она исполняла всем знакомую и любимую песню, притопывая и приплясывая, двигая телом, руками, ногами, головой. Чуть хрипловатый голос, особая манера исполнения, игра звуками, а главное - эффект присутствия, а не какая-то там пластинка или запись, создали очень живое впечатление, хотя Отелла Даллас и не принадлежала к самым первым звездам джазового пения.
Я слушал, и подкрались воспоминания...
1953 год. Ночное радио. После 2-х ночи почти не глушат: кто же будет вещать на Союз с новостями, когда там все уже спят? Но именно в это время на всех станциях наступает владычество джаза. Его слушать тоже запрещено. Хотя в этом году окочурился гений всех времен и народов, инерция сильна, и джаз все еще под запретом. Мигает зеленый глаз настройки. Тихо. Коммуналки спят. Слушать можно, почти приставив ухо к приемнику. В этом году у нас появился первый в семье радиоаппарат - радиола «Урал» с четырьмя диапазонами. Короткие волны начинались с 25 метров, стандартной для советских радиоприемников длины. Наверное, так было удобно для глушилок. У кого-то из знакомых был трофейный «телефункен». Его короткий диапазон начинался с 16 метров. Глушилки не брали этот промежуток с 16 до 25 метров, и можно было слушать всё. Меня, студента первого курса, политика не интересовала, но и комсомольский раж не захватывал. Большинство из нас состояли в этой организации формально, платили взносы, играли «в балду» на собраниях. Меньше было дальновидных, кто раньше всех понял, что путь к безоблачной карьере лежит через комсомол. Они будоражили «массу», вопили лозунги, «воспитывали» нерадивых. Мыто знали, что делается это тоже формально, без того самого задора и огонька, которым якобы горела организация, без истинной человеческой заботы о ближнем. Все они в итоге хорошо пристроились и цену комсомольским взносам знали. Потом, в первые годы перестройки, эти ребята прихватили немалую долю комсомольской казны и открыли фирмы, агентства, компании, забыв о самой передовой идеологии, и заделались не вполне порядочными буржуа, а по-народному, - «крутыми». Комсомольская идея осталась сиротой. Пожалуй, только один был и остался, наверное, истовым фаталистом. Это Вилька СУДЬБИН. (Вилька-это, конечно, Виль - Владимир Ильич Ленин). С ошалелыми глазами он носился по институту, что-то организовывал, проводил мероприятия, тащил куда-то упиравшихся студентов, без умолку верещал о великих победах социализма. Потом его взяли в горком, потом в обком, наконец, увезли в столицу. Не знаю, что с ним теперь. Но мне он казался самым искренним.
Несмотря на «общественную инертность», я любил свою несчастливую Родину. Я любил джаз. Я слушал джаз ночами.
Отец, бывший репрессированный зловещего 37-го года, боялся, что, бегая по диапазонам «вражеского радио», я пропитаюсь антисоветчиной и, чего доброго, загремлю в «кагебешные» подвалы. Он не спал, пока я, выискивая джазовые волны, прислушивался, иногда сердился, ворчал и успокаивался, когда часа в три ночи я выключал приемник и валился спать. А в эфире продолжали литься чудные синкопы. Священнодействовал с саксофоном ХОДЖЕС, орудовал своими палочками КРУПА, извлекал фантастические звуки из трубы Луи АРМСТРОНГ, обвал звуков отлетал из-под клавиш ЭЛЛИНГТОНА. ЭЛЛИНГТОН! Он словно приглашал меня, далекого русского парня: «Эй, садись к нам в поезд «А», помчимся в свободу звуков и ритмов». Я немного играл на пианино. Далеко не завершив курс музыкальной грамоты и без удовольствия часами «долбя» пьесы из «Детского альбома» Чайковского, я с энтузиазмом подбирал простенькие джазовые мелодии. Это была примитивная игра, так как сочные аккорды не давались. Такое умение я демонстрировал на дружеских вечеринках, где после двух-трех рюмок можно было играть абы как, лишь бы прослеживался ритм. Иногда на наших вечеринках за пианино оказывался кто-нибудь более умелый. Обычно это были девушки, измученные музыкальными школами. Девушки играли в основном душещипательные довоенные танго или польки, а я выстукивал ритм на крышке инструмента, закрывающей молоточки и струны.
С таким вот музыкальным «багажом»: «бряканьем» на фортепиано да «стуканьем» по крышке - я и поступил в Свердловский горный институт имени В. В. Вахрушева. Это сейчас название нашего вуза звучит столь торжественно, красиво, мощно: Академия! Представляешь повсеместный полированный мрамор, тяжелые бархатные портьеры, портреты великих в тяжелых золоченых рамах и прочее, прочее... А старое название обыденно, суховато, мелковато. Но для нас, теперь уже стариков, очень дорого.
Ведь это альма-матер! Кто такой В. В. Вахрушев, толком знали старые преподаватели: грозный и беспощадный советский нарком угольной или ещё какой-то горняцкой промышленности. Его имя и присвоили институту запуганные и подобострастные последователи. Для нас звучала только ничего не объясняющая фамилия. На курсе учился студент Вахрушев. Когда его (в тысячный раз!) спрашивали, не родственник ли он известного человека, что фигурирует в названии института, он энергично мотал головой, начисто открещиваясь от родства. Потом над ним стали чисто по-студенчески издеваться, например, так: «Слушай, родственник, там в столовке опять щи вшивые, ты уж распорядись...».
Обстановка для нас, вчерашних школьников, была очень интересна. И не только учебой или, скажем, далеким сиянием будущей профессии.
Не одно десятилетие после студенческих лет меня мучает загадка: почему из стен Горного вышло столько талантливых, а впоследствии ставших даже профессионалами, певцов, музыкантов и прочего артистического люда. Я уже не говорю о поэтах и писателях.
Конечно, после горного дела, геологии, горной механики, шахтного строительства они прошли полные курсы всех премудростей искусства в консерваториях и училищах, а потом и на сценах театров и дворцов культуры. Как легенду передавали сведения о певце Большого театра, выступавшем там в годы войны, бывшем выпускнике горного института (ах, забылась его фамилия!)
Или вот феномен Олега АГАФОНОВА, долгие годы до самой своей безвременной кончины бывшего ведущим певцом Екатеринбургского оперного. Или певческая стезя Игоря НАВОЛОШНИКОВА, добравшегося до сцен главных столичных театров. Можно вспомнить и многих других, помельче. Откуда всё это? Как появился певческий, скажем, талант на фоне горных выработок или геологических карт? Конечно, обстоятельств не счесть, но мне больше нравится такая гипотеза.
Поет (или играет) парень в школьном хоре (или оркестре), а может быть, в кружках при Дворце культуры. В прежние времена эти дворцы содержались великолепно и привлекали замечательных педагогов. Так вот, парень делает это совсем неплохо, ибо любит причастность к искусству, а его папа - горняк (геолог, геофизик) и дедушка тоже был горняком (геологом, геофизиком), и какой-то там шурин, деверь, зять. И папа «молит», чтобы и сын пошел по семейным династийным стопам. Кстати, стремление к семейным традициям у горняков (геологов, геофизиков), как правило, очень сильное.
Поступил парень в институт: учиться - тягомотина, трудно и сложно, иногда и не н^жно, а душа рвётся к пению, музыке, на подмостки. Благо рядом - мужской хор, кружки, оркестры, студии. И начинает студент реализовывать свои возможности и скрытые до поры яшамты. Иногда, правда, за счет учёбы.
А сколько было таких, кто оставил свои способности только для застолий, компаний и междусобойчиков, удивлял собравшихся почти штоколовским басом или сложным рахманиновским пассажем на фортепиано.А сколько было таких, кто оставил свои способности только для застолий, компаний и междусобойчиков, удивлял собравшихся почти штоколовским басом или сложным рахманиновским пассажем на фортепиано.
Художественная самодеятельность в институте была знатной: мужской хор, удостоенный звания лауреата Всемирного фестиваля молодежи и студентов в Москве (1957 год), оркестры - духовой и народных инструментов, многочисленные кружки и художественные коллективы. Но были люди, у которых все это не пробуждало ни желаний, ни интереса. Им хотелось играть джаз. Такое хотение поначалу выражалось в прослушивании старых, ещё довоенных джазовых пластинок с оркестрами УТЕСОВА, ВАРЛАМОВА, КНУШЕВИЦКОГО и кое-каких новых записей на рентгеновских пленках («костях»), обсуждении, скажем, музыкальной структуры и других тонкостей прослушанного, в спорах и вообще в «балдении».
Иногда при закрытых дверях и задернутых шторах устраивались тихие квартирные концерты. Там, где было хотя бы пианино. Тихими они считались, конечно, весьма условно.
В начавшуюся хрущевскую «оттепель» с саксофоном можно было выйти на сцену. Вот тут и началось. За оглобли, конечно, держали, но тормоза уже сняли. Я участник и свидетель той самой первой сходки джазменов горного института, от которой потом пошло отсчитываться все остальное, и что, может быть, есть и сейчас по прошествии сорока с лишним лет.
Однажды после занятий в пустой аудитории третьего здания (кто не знает, - это то здание, в котором располагается Геологический музей) собрались несколько человек с инструментами. Без оных оказались только мы с БАРЫКИНЫМ. БАРЫКИН - превосходный доморощенный пианист, что называется, на лету схватывающий самые невероятные джазовые аккорды. Впрочем, кажется, он немного учился в музыкальной школе. В облюбованной нами аудитории в тот момент не оказалось ни рояля, ни пианино, хотя они вполне могли бы там быть, ибо художественные коллективы постоянно таскали по комнатам какой-то неплохо настроенный инструмент, которым мы позднее тоже пользовались.
Я подвизался ударником. Но в ту пору под рукой не было даже захудалого пионерского барабана, и я задавал ритм, стуча ладонями и костяшками пальцев по сиденью старого стула. Обшивка в самом центре протерлась до фанеры, и выходило неплохо: глухие удары по сохранившейся обшивке, а более звонкие - по фанере. Я часто вспоминал этот стул. Завершив учёбу, я был распределен не куда-нибудь, а на урановые шахты Советско-Германского акционерного общества «Висмут». Свободное от работы время проводил в клубе колонии советских специалистов и быстро оказался за ударной установкой тамошнего джаз-оркестра. Потом попробовал себя в качестве контрабасиста, а закончил свою «музыкальную карьеру» солистом этого оркестра, распевая любимые джазовые песни. При этом крепко вцеплялся в микрофон и шаркал ногами, изображая свободную манеру исполнения. О, если бы я тогда догадывался, как начнут певцы прыгать на сцене, кувыркаться и даже садиться на шпагат!
Вот они пионеры первого горняцкого джаза.
Дмитрий БАРЫКИН. Пианист. Геофизик. Всегда звали просто: Димка БАРЫКИН. Сосредоточен, даже чуть мрачноват, играл великолепно.
Лев ЗОНОВ. Гитарист. Геофизик. Никогда никто не называл его Левкой. Или - Лева, или - Лев ЗОНОВ (с фамилией). Известный в Екатеринбурге бард, автор многочисленных песен, объединенных в напечатанные сборники.
Анатолий БЕЛКОВСКИИ. Аккордеонист. Геолог. Его никогда не называли по имени. Только так: БЕЛКОВСКИИ.
Лев МЕЛЬНИКОВ. Гитарист. Геолог. В отличие от Льва ЗОНОВА, его всегда звали: Левка или Левка МЕЛЬНИКОВ. Потом в шестидесятые он организовал свой маленький ансамбль. Но это потом, когда сцену захватили «пузодеры».
Анатолий ШМИДТ. Трубач. Горняк. Всегда звали: Толя. Русский немец откуда-то из Североуральска, куда их сослали из Поволжья в начале войны. Там он познакомился с музыкантами старых джазовых оркестров, целиком сосланных в эту северную дыру для привития любви к отечественной классике. Толя рассказывал, что они и там играли джаз, чему он, Толя ШМИТД, тоже научился, отрываясь от шахтных дел. Мне очень нравился этот цельный, умный и очень порядочный человек, кое-чему меня научивший в «ударном» деле.
КАНДИНСКИЙ. Кларнетист. Горный электромеханик. Не мог вспомнить его имя, а называли его, впрочем, только по фамилии: КАНДИНСКИЙ.
Владимир МУХА. Кларнетист. Геолог. Называли его только так: Володя МУХА. С фамилией, ибо Володей всяких было много. Он долго работал в разных геологических организациях: в Тюмени, в Екатеринбурге, Санкт-Петербурге. Ну и, наконец, «аз есмь, грешный». Как бы ударник. Геофизик. Называли меня чаще по короткому имени: Сева. Скажем, ох, и молодец ты, Сева, или: ну, и зас.ц же ты, Сева. Всякое бывало. Но мы все уважали друг друга. Иначе не могло быть: единомышленники. Правда, как в любой студенческой среде, на эпитеты не скупились. Беззлобно, со смаком. Помню, начали с «Цветущего мая». Только что появилась пластинка с этой вещью, простой, но выигрышной - и ритм и мелодия. Её ещё не успели «затереть», а на вечерах с нетерпением ждали, когда из динамика послышится «Цветущий май», великолепный фокстрот.
Репетиции собирали зрителей из знакомых и приятелей. Конечно, тоже любителей джаза. Появились самые настоящие завсегдатаи, в основном те, кого тогда называли стилягами. Совершенно несправедливо считать (и считали!), что стиляги - это балбесы, напялившие на себя карикатурную одежду, что, кстати, и являлось поводом для карикатур (в том числе знаменитых КУКРЫНИКСОВ) в журнале «Крокодил». Настоящие стиляги - это, как бы сейчас сказали, «продвинутые» ребята. Им просто обрыдло думать, как все, носить, как все, лыжные куртки круглые сутки (даже при посещении театра), сливаться с серой массой зомбированных коммунистическими идеалами людей. Они надевали то, что носила послевоенная Европа. Попадались, конечно, индивиды, «гиперболизировавшие» свой облик и своё поведение, но не о них разговор. Прежде всего стиляги носили узкие брюки. Что значит узкие? Внизу - 20-22 сантиметра. Узкие брюки были просто гигиеничными. А теперь представьте, какие брюки носили ругавшие стиляг люди - так называемые клеши, достигавшие ширины внизу ... (страшно сказать!) до 50 сантиметров. В них специально вставляли клинья, их размачивали, вставляли фанерки и так сушили. Материал растягивался. Если такого народа собиралось много, то дворникам можно было не беспокоиться за чистоту своих территорий.
Пиджак, как правило, был с большими покатыми плечами. В тон брюкам из буклированной или клетчатой ткани. Предпочитали зарубежный пошив, но шили и у известных екатеринбургских мастеров, которые были наперечет. Это асы пошивочного дела. Помню фамилии: ДОРФМАН, РУБИНФЕЛЬД и другие. Но особым признаком стиля стал галстук. Уж он непременно доставался где-нибудь в далеких краях, правда, и наши галстучники иногда что-нибудь выбрасывали в продажу этакое. Галстуки были потрясающие: узкие и широкие, с безумно абстрактным рисунком и ярким цветочным, с обнаженными красотками и зелеными обезьянами, гладкие и ворсистые. Проведешь по такому галстуку ладонью вверх - один рисунок, проведешь вниз - другой. В галстуки вставлялись маленькие брошки, цепочки, заколки. Обувь на толстенной подошве в родном отечестве не производилась. Покупали, если повезет, привозную чешскую или югославскую. Иногда шли другим путем. В тогдашнем Екатеринбурге было много сапожных киосков, где не только чистили обувь и продавали шнурки, но могли на обычную подошву наклеить какой-то материал, напоминавший каучук. Потом края такой подошвы делали рифлеными, и получалась этакая штучка, будто бы иностранная.
Прическа. До длинных волос ещё было далеко. Юноши-студенты почти все как один стриглись под бокс или полубокс. Девушки любили «венчик мира». Стиляги носили «кок» -крутая волна волос ото лба, над ушами гладко прилизано и зачесано к затылку, на затылке волосы спускаются к шее, почти закрывая её, и подстрижены ровно. Длинноволосые - это позднее, гораздо позднее.
Ох, как комсомольская власть не любила стиляг! Подначиваемые ею бдительные дружинники ловили модников, разрезали брюки до колен, выстригали на макушке волосы, срывали галстуки. Правда, эта «борьба» проводилась рейдами, видимо, по плановой указке сверху с последующими рапортами туда же, «наверх» (Вам что-нибудь напоминает?). У Главпочтампта был выставлен стенд «Комсомольским огоньком», где комсомольские художники изгалялись над ребятами в модных одеждах. После выступления на этом стенде студенты-стиляги могли быть исключены из учебных заведений. Недавно я видел группу молодёжи, неспешно гуляющей по главному проспекту города. Ярко-зеленые брюки невероятной формы: место, где соединяются штанины, висело ниже колен. Рубашки оранжевые, ярко-красные, со смесью разных цветов. На голове стоячий гребень из волос, смазанных, Бог знает, чем. И кольца. Разного размера кольца в ушах, в бровях, в носу, на губах, и, наверное, в интимных местах. Я смотрел и думал. Где же вы, неистовые комсомольцы? Где же вы, карьеролюбивые горкомовцы? Где же вы, дружинники с держимордовской хваткой? Я думал и о другом. Всё же какое время наступило, какая потрясающая непреследуемая раскованность, какое самоутверждение! Да ходи ты хоть с неприличным органом на лбу! Кому какое дело?! И народу, и властям. Ну, похихикают, ну, плюнут сгоряча вдогонку. Свобода...
Надо сказать, что многие бывшие стиляги стали потом руководителями предприятий, учеными, писателями.
Зрители на наших репетициях любили непринужденность, простоту в общении, споры. Кроме «Цветущего мая» и других музыкальных современных в то время пьес, уже просочившихся на пластинки, вдруг начинали играть, а точнее подыгрывать пианисту БАРЫКИНУ что-нибудь простенькое из репертуара Луи АРМСТРОНГА или Эллы ФИТЦДЖЕРАЛЬД, а иногда и посложнее из произведений композиторов КАРМАИКЛА или БЕРЛИНА. Из институтских «крутых» стиляг на репетициях бывали двое: Александр ПИНХАСИК и Эдуард ЛОБОВ. Оба геофизики.
Александр ПИНХАСИК. С неизменными обезьянами на галстуке. В какой-то миг казалось, что они шевелились. Пинхасик смугл, у него очень рельефные толстые губы. Если бы его чуть подгримировать, то получился бы породистый негр-красавец, прямо мачо. Красиво носил «стильные» костюмы. Но, самое интересное, - ПИНХАСИК был самым талантливым волейболистом в институтской команде. От его «колов» защита становилась проблемной. С геофизикой он «завязал» сразу после окончания института и работал в строительстве. Эдик ЛОБОВ. Элегантный, уверенный в себе. У него высокий ухоженный, взбитый и набриолиненный «кок». Слушая наши опусы, он иногда бесцеремонно встревает с напором выпуклых голубых глаз: «Х..ли вы это играете, давайте Чарли Паркера...».
ЛОБОВ работал в геофизических учреждениях, как классного специалиста его направляли за рубеж. Став ученым, долгое время работал в Институте геофизики УрО РАН.
Мы любили зрителей репетиций. Это были наши искренние друзья. И вот начало первых выступлений. В основном на факультетских вечерах. Первые успехи и первые раздумья... А вообще откуда в городе дул джазовый ветер, откуда струились джазовые флюиды?
Один источник - рестораны. Конечно, не сами рестораны как общепитовские точки, а их оркестры. Хотя, что греха таить, горняки посещали ресторанное застолье по своим праздникам, главным из которых всегда был день получения стипендии. Любители музыки, в том числе и с джазовыми темами, приходили слушать именно музыку, но не сидеть же в этом заведении, положив руки на колени, как в филармонии. Без рюмки не обходилось.
Оркестры были в каждом ресторане. Играли всё: от «Мурки» до «Темной ночи» и «Звуков джаза» Цфасмана. Музыкальный репертуар, в принципе, был под контролем всяческих репертуарных комитетов, но рестораны давали прибыль, оркестры занимали очень важное место в вечернем бдении. Причем во многих ресторанах, несмотря на тесноту, ухитрялись танцевать. Поэтому контролеры не всегда препятствовали музыкантам играть музыку «разлагающегося и загнивающего» мира. Особенно это происходило в конце ресторанного вечера, после двенадцати. Музыканты играли на заказ за деньги. Но бывало, что они будто загорались сами (плюс, конечно, горячительное в их большой перерыв на ужин) и выдавали нечто «а ля Чикаго». Оркестры имели разную направленность и, можно сказать, респектабельность. Ресторан «Спорт». Он располагался на первом этаже филармонии, а вход был под аркой, ведущей в филармонический двор. Туда ходила вполне определенная публика: спортсмены, студенты, блатные. Да и оркестр специализировался на ширпотребе и мелодиях блатных песен. Был какой-то одесский колорит: пронзительные скрипки, подвывающие кларнеты, как на еврейской свадьбе. Правда, исполнение профессиональное, мастерское. Отыграв три-четыре вещи, музыканты на некоторое время дружно «смывались», торопясь проиграть маленький концерт перед сеансом в кинотеатрах «Совкино» или «Октябрь». В «Спорт» заглядывали «погудеть» между делом.
Ресторан «Савой» (потом «Центральный»). Оркестр слабенький, играл «проходные» мелодии советских песен, выла какая-то несимпатичная певица. Словом, музыкой ресторан не привлекал. А вот в его подвальной части функционировала весьма приличная «забегаловка», где всегда (ох, и редкость по тем временам) подавали пиво в бутылках, правда, большей частью просроченное и горьковатое.
Ресторан «Ялта» (потом «Русская кухня», «Ермак»). Оркестр - сброд лабухов, или, как говорится, «без понятия». Днем большинство оркестрантов играли на похоронах, а вечером в ресторане. Интересно-то как: утром - жмурики, вечером - разлюли-малина. Ради музыки в это заведение никогда не ходили.
И, наконец, ресторан «Большой Урал», или «БУШ», как мы его называли между собой. Это заведение при самой комфортабельной в то время гостинице. И оркестр там был достойный. Он играл всё. Музыканты держались в оркестре подолгу, многие - не по одному десятку лет. Профессионалы и сами любители хорошей джазовой музыки. Это чувствовалось и по их поведению, и по манерам, и по знанию приёмов джазового исполнения.
Колоритными фигурами в оркестре были саксофонист Нарцисс (такое у него имя), ударник (и певец) Юра-шанхаец, трубач ТАНКОВ. Губастый Нарцисс, всегда «подшофе», охватывал губами мундштук саксофона целиком и, раскачиваясь (амплитуда зависела от количества принятого), выдувал красивые пассажи. Очень точно. Нарцисс был популярен в городе, его узнавали, здоровались, перебрасывались фразами. Словом, слыл своеобразной «звездой». В компаниях любителей джаза, например, передавали: «Сегодня у Нарцисса день рождения...». Это означало, что в ресторане будет что послушать. Я не видел его уже несколько лет. Жив ли?
Юра-шанхаец. Виртуозный ударник. Казалось, ну, что особенного можно выжать из барабанов и тарелок? Можно, если есть способности и исключительное чувство ритма. Недаром ударников во все времена и во всех странах величали «королями джаза». Почему шанхаец? Он из той группы вернувшихся после войны русских людей из Харбина, Шанхая и других городов дальневосточного зарубежья, потомков эмигрантов. Их выманили посулами счастливой жизни в Отечестве, потом большинство пересадили в лагеря. Единицы остались в живых. В том числе и Юра. Он устроился в ресторанный оркестр и, имея богатый опыт работы в хороших коллективах, отсутствие зажатости и талант ударника, прижился. Да к тому же у него был красивый баритон, и Юра хорошо дополнял мужским голосом штатную певичку. Около ударной установки стоял микрофон, и Юра пел, не отрываясь от барабанов и тарелок. Пел много старых танго, современные песни и, что было гвоздём, песни Петра ЛЕЩЕНКО, искусство которого мы знали только по записям на рентгеновских пленках.
В 90-е годы я видел Юру-шанхайца довольно часто. Плохо одетый, с трудом передвигающий ноги высохший старичок с потухшими глазами. Наверное, он уже не в нашем мире...
Трубач ТАНКОВ играл тонко, не «глотая» звуки, и без излишнего форсажа. А ведь труба - сложный инструмент, особенно в джазе. Не получится ничего, если до этого играл только в духовом или похоронной «лабушне». Умело пользовался сурдиной, а однажды рядом с нотным пюпитром у него появилась подставка, а на подставке висело что-то никелированное, напоминавшее тазик. Время от времени труба направлялась в этот «тазик», и звук менялся, становился чуть вибрирующим и как-то «металлически» приглушенным.
Мне могут задать вопрос: «И что же, вы, так и просиживали в ресторане свое свободное время? А денежки - то где брали?».
В те времена провести в ресторане вечер без дамы стоило сравнительно недорого. За 25 рублей тебе приносили балык, салат «Ольвье» и 150 граммов водки. Если ты заходил не жрать, не «надраться» до зеленых соплей, не «клеить» податливых женщин, а посидеть с единомышленниками, послушать в два уха музыку, поговорить, порассказывать о впечатлениях от чего-то нового, услышанного в музыке, ну да ещё потанцевать для задора, вполне хватало. Таких вечеров набегало не более одного-двух в месяц, и то иногда после того, как доносился слух, что играют новенькое.
Денежки откуда? «Отщипывали» от стипендии, оставляли часть заработанного на практиках (нас непременно устраивали на рабочие места), ходили на разгрузку вагонов, причем даже стиляги этим занимались. Реже «выжимали» десятку из родителей. В ту пору у родителей много не выпросишь - все они были равноправными нищими, чего собственно и добивалась советская власть. Другой источник джазовой музыки - пластинки, выпускавшиеся в так называемых странах народной демократии. Там в мелочах действительно работали демократические принципы. Джаз не запрещали, стиляг (если там подобные были) не отлавливали, лозунги до хрипоты. Пластинки с превосходными записями известных за рубежом оркестров и певцов, в том числе и своих, выпускали чешский «Супрафон» и болгарский «Балкантон». Пластинки продавались в наших магазинах, но акт продажи был очень скоротечен. Кто не имел среди продавцов блата, как правило, приходили «к шапочному разбору», но возможность ухватить хотя бы что-то все же была. Потом с этих пластинок переписывали содержимое на рентгеновские пленки с костями, и хваткие парни этими пленками приторговывали.
Третий источник джазовой музыки - друзья из студентов-демократов, то есть приехавших из самих стран народной демократии. На фоне наших лыжных костюмов на все случаи жизни этих ребят было видно за версту. Одеты они по-еврепейски, аккуратно, ладно, элегантно. Будто наши стиляги, ей-богу. Друзья привозили и пластинки, и ноты. Даже кое-какую литературу по джазу, о которой мы и представления не имели.
Мне приятно вспоминать этих ребят. Иван ИЛИЕВ и Георгий СТОЯНОВ из Болгарии, студенты горного факультета, Кароль ВЕНЦЕК из Польши, геофизик. Чех Милан РЖЕЗНИЧЕК, обогатитель, полюбивший и увезший в свою страну самую красивую и обаятельную студентку горного института - Таню ИВАНОВУ. Таня стала патриоткой новой родины: в 1968 году она активно протестовала и боролась против вторжения советских войск в Чехословакию.
Ещё один источник джазовых ветров - кино. От времен послевоенной короткой дружбы с нашими союзниками остались фильмы, в которых или сюжет строился на музыке (конечно, джазовой), или в действие фильма вплетались музыкальные номера (тоже джазовые). Вот, например, кинолента «Судьба солдата в Америке» с замечательной песней под джаз «Грустный бэби». Эту песню играли и распевали буквально несколько последующих лет на концертах, придумывая подходящие к эпохе слова. Фильм этот назывался у американцев по-другому. А название с судьбой - советская пропаганда: смотрите, мол, до чего империалисты довели бедного солдата: пришлось присоединяться к ворам и убийцам. На самом деле в кадрах была поучительная человеческая история, которая могла случиться в любой стране, даже на островах Тихого океана. А любовь, показанная там, вездесуща и всемогуща. Другой фильм - «Джорж из динки-джаза» - показывал историю музыканта и его оркестра, имел четкую антифашистскую направленность. В промежутках между киноинтригами играли джаз.
И, конечно, грандиозным торжеством джазовой музыки стала лента «Серенада солнечной долины». Тоже история джазового оркестра, но какого! Оркестра Глена МИЛЛЕРА! Всё, что исполнялось музыкантами этого коллектива, до сих пор является'классикой джаза и постоянно исполняется. Фильм смотрели помногу раз, мелодии запоминали до нотки и играли схваченное на слух. Потом на экранах прошла ещё одна музыкально-танцевальная феерия -«Золотая симфония», где танцы на льду сопровождались великолепными мелодиями и виртуозным джазовым исполнением. А название этого фильма - «Представление отменяется...» - вряд ли собрало бы много любителей. Да, легкая цирковая неразбериха, каких много в сюжетах комедий. Но играл-то там знаменитый чешский оркестр под управлением Карела ВЛАХА. Играл на протяжении всей картины. Я бы этот оркестр и миллеровский поставил рядом. Влаховский занял целый период истории джаза. Была своя манера исполнения.
В начале шестидесятых судьба привела меня в Прагу. Сопровождающий нас человек отвел вечером всю компанию в «Люцерну» - подземный ресторан. Нас посадили за стол. Место было не очень выигрышное - оркестр видно было лишь частично. Вот он заиграл. Что-то очень знакомое слышалось в манере игры и оркестровке. «Да это же оркестр Карела ВЛАХА, - ответили мне. - Самого маэстро сегодня нет, а его ребята здесь...». Я получил ещё одно удовольствие.
Итак, первые наши публичные выступления на факультетских вечерах. Играли мы по слуху, никаких нот не было. Что подобрали, слили воедино, то и представляли. Через некоторое время поняли, что без аранжировщика и руководителя не обойтись. Никто из нас на эти роли не подходил. Найти руководителя для маленького ансамбля проблематично. Обычно в наших коллективах руководил кто-то из участников, хорошо разбирающийся и в нотах, и в гармонии, и умеющий послушать со стороны. После долгих разговоров пришли к одному: а не попробовать ли на базе нашего ансамбля с привлечением неохваченных студентов, имеющих музыкальный опыт, организовать настоящий оркестр и привлечь к руководству специалиста. С этим и пошли в профком института. Членам профкома идея понравилась, обещали помочь, но оркестр рекомендовали назвать эстрадным. Слово «джаз» по-прежнему коробило. Бог с ним, пусть эстрадный. Стали собирать силы. Потрясли духовиков - все-таки ещё пара труб, тромбон, договорились с контрабасистом из оркестра народных инструментов. Настоящего контрабаса нет, а вот здоровенная балалаища-контрабас в народных есть. Её потом таскали всем оркестром. Нашли трех скрипачей с горного факультета. Теперь нужен руководитель. Перебрали многих, но что-то не получалось. Согласился Николай Иванович ГОЛОВАНОВ, преподаватель Уральской консерватории. После ГЛАГОЛЕВА он руководил институтским мужским хором, и хор процветал. ГОЛОВАНОВ собрал всех оркестрантов на сцене актового зала главного здания. Послушал всех и, видимо, прикинув возможности, остался удовлетворенным. Назначили дни репетиций.
Начали с вступительного марша, понемногу наращивая репертуар. Появился неплохой солист - студент горного факультета ТЫНТЕРОВ, симпатичный парень с шапкой густых черных волос, сразу ставший кумиром девушек из других вузов, приходивших на концерты. ТЫНТЕРОВ первой песней неизменно пел о том, как прекрасно всем учиться в Советском Союзе, на мотив пьесы американца Карра «На южной границе».
Судьбы студенческих самодеятельных коллективов сложны, потому что наступает время, когда участники заканчивают учебу и разъезжаются по распределению на работу. Так и было в то далекое время. Через год после образования оркестра ушел тот первоначальный состав, что «Цветущим маем» открыл джазово-эстрадное направление студенческих увлечений.
Уехали к своим первым местам работы ЗОНОВ, БЕЛКОВСКИЙ, БАРЫКИН, КАНДИНСКИЙ, МУХА, ШМИТД, скрипачи ШУЕР и ОЛЫПАНЕЦКИЙ. Оркестр, конечно, восполнял потери, но, как всегда бывает, новое не становилось лучше старого. Впереди надвигались другие испытания.
Безвременно ушел из жизни Н. И. ГОЛОВАНОВ, замену которому найти было непросто. Я к тому времени тоже уехал из города и до сих пор не знаю, кто стал руководителем оркестра после ГОЛОВАНОВА. Но я знаю другое. Изменялось само время. Изменялись интересы и пристрастия молодежи. Большие джазовые и эстрадные оркестры уже представлялись этакими мастодонтами, трудно приспосабливающимися к меняющему миру. Молодежи, да и людям среднего возраста, вчерашним студентам, стали нравиться небольшие ансамбли в 3-4 человека непременно с гитарами. Я думаю, что это веяние пошло от битлов, слава которых нарастала год от года. Такие ансамбли были ближе зрителю, интимнее, уютнее. А главное, не требовали от музыкантов профессионального мастерства: знаешь два-три гитарных аккорда, есть чувство ритма - и вперед. В микрофон можно орать всё и как придется. Безусловно, я утрирую обстановку, но «пузодеры» просто-таки плодились. Но это по сравнению с современностью были ещё только цветочки. Кое-какие рамки музыкальной культуры сохранялись. «Пузодеры» редко, но играли и джаз, скорее, вели какую-нибудь джазовую популярную мелодию. Это совсем ...к нашему времени понеслась абстрактная смесь и хаос звуков, исторгаемая всей мощью современной радиотехники. Приближалась попса.
За нами шли послевоенные поколения, уже более раскованные, не знавшие «правил» сталинского уклада жизни, не зашоренные железобетонными догмами учений и уставов. Джаз вышел из-под запретов, он стал более свободен, но пропагандистское ворчанье ещё сохранилось. С другой стороны, действовал парадокс: если что-то не запрещено, то оно уже не столь интересно. Джаз не стал кумиром того молодого поколения, но твердо засел в среде истинных и старых поклонников.
И ещё одно обстоятельство теснило мастодонтов - авторская песня. Это действо состояло из двух творческих элементов: поэзии и музыки. Ни от того, ни от другого не требовалось исключительного поэтического таланта или безукоризненного музыкального исполнительства. Но апологеты авторской песни не стеснялись «пробоев» в поэтической строке и нотной грамоте. Всё восполняли искренность, самовыражение, созвучность мыслям и настрою своих современников. Вспоминается, что в той самой Знаменке, где сейчас проходят грандиозные фестивали авторской песни и студенческого творчества, мы, будучи на геологической практике, лазали по крутым берегам Пышмы, выламывали в скалах нужные нам образцы горных пород. А окрестности уже тогда слышали наши студенческие песни: «Тетя Шура», «Как бульварами, тротуарами...», «Задумал я, братишечки, жениться», и много чего другого, без купюр.
Во втором отделении Отелла Даллас, уже успевшая один раз сменить концертное платье с бело-снежным боа на полуспортивный брючный костюм, снова вышла с строгом респектабельном одеянии. Опять пела джазовую классику. То подходила к КРАМЕРУ, обнимая его за двигающиеся плечи, то к ударнику, прищелкивая в такт пальцами и что-то говоря, предназначенное ему. Потом выходила на многократное бисирование и, широченно улыбаясь, благодарила далеких ей уральских людей. Она, певшая под аккомпанемент оркестров Дюка ЭЛЛИНГТОНА, Каунта БЭЙСИ, Нельсона РИДДЛЯ, в то самое время, когда я ночами вылавливал джаз на ограниченных властью частотах. Да, именно в то время, ибо Даниил КРАМЕР, не соблюдая этикет, бессовестно «выдал» святую женскую тайну - возраст Отеллы ДАЛЛАС. Она перешагнула порог 76 лет. Может и не очень «выдал», так как американки обычно не скрывают свой возраст и гордятся им. Но все же возникло желание посмотреть, как наши попсовые кумирши будут в свои 76 петь и прыгать по сцене и ещё иметь успех?
Когда концерт закончился, и публика, забив проходы, медленно выходила в фойе и дальше по лестнице в гардероб, я невольно посматривал на зрителей, отыскивая своих ровесников. Их было немного. Если в процентах, то не более 15. Остальная публика -молодёжь. И относительная, и по-настоящему юная.
Значит, джаз не умирает, у него есть будущее, как у всякого настоящего вида искусства, перебирающего самые тонкие струны души, несмотря на то, что в великолепную джазовую клумбу музыкального сада высыпали мусор попсы.
ВОСПОМИНАНИЕ О ДЖАЗЕ
Таинственный кошачий глаз
Мерцает на шкале настройки -
Божественный бессмертный джаз,
Во все века живой и стойкий.
Смотрю в ночи в зеленый круг
С большим зрачком посередине,
Сквозь треск «поет далекий друг»
Под дребезжащий звук сурдины.
Весь мир, как ролик прокрутив,
Находишь там, где звуки скопом,
Тот свой любимейший мотив
В сетях властительных синкопов.
Чертовски сладок мерный ритм,
Он в дебрях свинга заморочен,
И слушают Париж и Рим —
Он только для меня порочен, -
Сказал так мрачный секретарь,
Вертя в руках листки доноса -
Бывали заседанья встарь,
Из пальца высосав вопросы.
Влепить, поставить, дать сигнал Туда,
где жалость неуместна,
И если ты не «осознал»,
Тебе под небом будет тесно.
Зло - в прошлом, к счастью, мир - добрей,
Темницы рухнули для джаза,
Да только старость на дворе,
И не объять свободу разом.
Кумиры все в мирах иных,
Где нет желаний, глохнут просьбы.
Помянем Дюка и Луи,
Синатру Френка, Бинга Кросби,
Врагов помянем - новый тост,
Ведь их удел - невсхожесть поля.
А спорить с джазом - способ прост
Лишь выпустить ... попсу на волю.
